«Я предпочитаю защищать невиновных». Российский адвокат Николай Полозов рассказывает не о подзащитных, а о самом себе

Публікації
Рустем ХалиловQHA media
10 Грудня 2018, 08:22
Фото: Элиф Беяз
Рустем ХалиловQHA media
10 Грудня 2018, 08:22

Сели в ресторане с панорамными окнами. Заказали капучино и два латте. «Кто это?» - спросила администратор, когда я отлучился в гардероб за блокнотом.

Рустем ХалиловQHA media

Вы начинали свою карьеру в Минсельхозе России. Как так получилось, что однажды оказались в правозащите?

Да, работал в правовом управлении. Для государства какие-то телятники отсуживал. Это начало нулевых, первый срок Путина. Уже тогда процветали коррупция, кумовство. Для карьеры там нужно было поступаться какими-то внутренними моральными принципами. И потому с госслужбы я ушел в бизнес.

 

А в бизнесе не нужно было поступаться моральными принципами?

Там была просто работа. В 2007 году я уже был начальником правового управления в крупной фирме. Она занималась продажей продуктов питания, алкоголя и всего прочего. Дальше расти уже было некуда, и я решил пойти в адвокатуру.

 

Как некуда? Ведь всегда найдутся фирмы покрупнее.

Всё равно это обязательно был вопрос подчинения кому-то. Как выяснилось, мне не нравится ни подчиняться, ни подчинять. Я одиночка. Интересно было и потому, что это были не гражданско-правовые дела, а уголовные, которыми я до этого особо не занимался.

В 2008 году я получил статус адвоката. Вел практику.


КАК ОТ МИТИНГА НА СРЕТЕНКЕ ПОЛОЗОВ ПРИШЕЛ К КРЫМСКИМ ТАТАРАМ

В 2011 году в России происходили серьезные потрясения, связанные с отказом Медведева идти на второй президентский срок. Были выборы в Госдуму, массовые протесты в Москве. Я решил принять в этом участие в качестве адвоката, который мог бы помогать людям, задержанным в ходе массовых мероприятий.

 

Но поначалу, когда митинг на Сретенке только анонсировался, вы планировали стать его рядовым участником.

Да. Но потом я подумал: эффективней было бы не просто встать с плакатом, а использовать профессиональные навыки и помочь людям.

На Сретенке арестовали несколько сотен человек. Я и мои коллеги разошлись по отделам полиции. В тот день я вывел без протоколов 23 человека.

С того момента я и почувствовал, что необходимо помогать людям, которые оказывают политическое сопротивление путинскому режиму.

 

Было ощущение, что эта правозащита надолго?
Я надеялся, что волна народного недовольства будет распространяться, и в конечном счёте никаких выборов Путина не случится. Конечно, я был наивен: клика, которая держит Россию уже 19 лет в узде, она никуда просто так не уйдет. Но я испытал моральное удовлетворение от пользы, которую приношу людям и обществу. Мне эта работа, несмотря на то что она была абсолютно pro bono, то есть за это никто ничего не платил, приносила массу удовлетворения.

Буквально в те же дни я стал адвокатом Сергея Удальцова – одного из лидеров протеста, а также познакомился с Петром Верзиловым, мужем Надежды Толоконниковой из Pussy Ryot. И когда в феврале прошла акция в храме Христа Спасителя, именно Верзилов попросил заняться защитой участниц Pussy Ryot. В тот же период по административному делу я защищал Алексея Навального. То есть фактически познакомился с ними со всеми.

А в украинские дела меня вовлекло дело Надежды Савченко. Предложили его Марку Фейгину, а он позвал меня с собой.

Занимаясь им, я познакомился с Мустафой Джемилевым и взял кейс по защите его сына Хайсера. Так я пришёл к делам, связанным с крымскими татарами.

Фото: Элиф Беяз


КАК ПОКЛОНСКАЯ НЕ СТАЛА ВАЛЬКИРИЕЙ

А когда вы впервые появились в Крыму?

В январе 2015-го года был арестован Ахтем Чийгоз. В январе 2016-го я оказался в Крыму на первом судебном заседании по его делу. Обвинителем была “прокурор” Поклонская.

 

Там вы впервые ее и увидели?

Там. Я о ней много слышал, и было интересно, что она из себя представляет в профессиональном плане, как процессуальный оппонент. Оказалось, ничего не представляет. Много пафоса: она приходила с телохранителями на суд.

Мне удалось войдя в этот процесс, сломать ту архитектуру, которая задумывалась изначально. Крымские адвокаты были не готовы к жёстким процессам — большинство из них были украинские адвокаты, которые в спешном порядке получили российские лицензии. И планировалось, что Поклонская будет как валькирия в этом процессе: метать молнии, греметь громом, и всех быстро и красочно посадят.

И судьи ведь тоже были бывшие украинские. Они не были готовы, что приедет из Москвы какой-то дерзкий адвокат, который устроит дикое шоу, неповиновение всему, не будет испытывать никакого пиетета ни перед “русской весной”, ни перед Путиным. И эта манера поведения заставила их быстро свернуть этот процесс.

Мы фактически саботировали судебный процесс различными заявлениями и ходатайствами. Когда они поняли, что быстро не получится, потому что участников много и у каждого адвокат, они решили по формальным основаниям отправить на доследование, а уже после доследования дела разделили. Поклонская из этого процесса самоудалилась.

Сейчас вы занимаетесь защитой только по политически мотивированным делам или другие процессы тоже остались?

Политических дел настолько много, что на другие не хватает времени. Да и неинтересно было бы заниматься коммерческими вопросами. Если бы стояла очередь адвокатов, желающих защищать политзеков, может быть, я и занялся бы чем-нибудь другим, но я этой очереди не вижу.

 

А как это окупается с финансовой точки зрения?

Вопрос финансирования – адвокатская тайна. Скажем так: я не голодаю, но из золотой посуды тоже не ем.

Николай Полозов
Фото: Элиф Беяз


Крымские татары имеют значительный опыт мирной борьбы за свои права. Те же люди, которые когда-то приходили на суды к Мустафе Джемилеву, сейчас приходят к своим соотечественникам в Крыму. Приходит и молодежь, и происходит преемственность поколений. Была традиция, когда по делу Ахтема Чийгоза на каждое судебное заседание приезжала пожилая пара, которая привозила с собой еду и кормила всех желающих. Это было очень трогательно. В России я такого ни разу не встречал.


КАК ПОЛОЗОВ ВООРУЖИЛСЯ ПУБЛИЧНОСТЬЮ

Зачем заниматься адвокатурой в условиях, когда правосудие предопределено?

Действительно, в России суда нет. Он является лишь декоративной формой реализации принятых властью политических решений. Но практика показывает, что всё равно можно эту ситуацию выворачивать в свою пользу.

Многие злословили: вот Надежда Савченко получила 22 года, она будет сидеть в России, пока не  помрет там. А буквально через два месяца после приговора, ее вывозят в Киев. То же самое произошло с Ахтемом Чийгозом и Ильми Умеровым.

Хайсера Джемилева вообще хотели осудить на пожизненное лишение свободы. Но мне это позволило требовать суда присяжных. Процесс происходил в Краснодаре. Мне удалось убедить присяжных в его невиновности: фактически, по обвинению в умышленном убийстве он был оправдан. Хайсера обвинили в хищении оружия – карабина, который он взял у своего отца. Год провел в российской колонии. Но цель российских властей оставить Хайсера пожизненным заложником, чтобы воздействовать на Мустафу Джемилева — она была сорвана.

Не так много украинских политзаключенных удалось освободить, но я счастлив, что как минимум несколько из них на моём счету.

 

Получается главным оружием становится публичность.

Безусловно. Когда всё выходит наружу, система вынуждена реагировать, есть возможность использовать внешнеполитические рычаги. Я это называю политической адвокатурой. Подавляющее большинство моих российских коллег этого не разделяет и считает, что адвокат должен работать с 9:00 до 18:00.

Это лишь первый уровень защиты. Далее выстраивается медиазащита. А когда история раскручена, можно подходить к уровню принятия внешнеполитических решений. Эта технология была апробирована в делах Pussy Ryot, Ахтема Чийгоза, Надежды Савченко. Она работает.

НИКОЛАЙ ПОЛОЗОВ

Процесс по делу Ахтема Чийгоза был самым длительным в моей практике. Он продолжался с января 2016-го по сентябрь 2017-го. Допросили более двухсот человек, в том числе и таких известных личностей как Сергея Аксёнова, Владимира Константинова, Ольгу Ковитиди, Сергея Цекова.

Мы допрашивали коллаборантов и вытрясали из них всю душу. Они приходили туда в качестве героев и были очень словоохотливы.

Стратегией этого дела было установление подноготной вот этой “русской весны”. Фактически мы исследовали события, которые происходили за несколько часов до того, как появились “зеленые человечки”.

Многое становилось понятным. Например, что на стороне пророссийских митингующих участвовали представители частной военной компании. Что Аксенов готовился заранее: у него рядом (с Верховной Радой АРК, где 26 февраля проходили пророссийские и проукраинские митинги, - ред.) стояло несколько автобусов, в которых было обмундирование, щиты, дубинки — он был готов к жесткому развитию событий. Абсолютно пассивная позиция руководителей Крыма.

Я до сих пор убеждён: если бы “зелёным человечкам” оказали жесткое сопротивление, никакого Донбасса бы не случилось.

Фото: Элиф Беяз

Что может стать для вас красной чертой, которая заставит уехать из России?

Сложно сказать, учитывая, что и убийства, и отравления оппозиционеров в России уже стали таким общим местом.

Даже если меня, не дай Бог, убьют в России, мне не будет мучительно обидно за бесцельно прожитые годы. Конечно, я беспокоюсь за свою семью, которая там проживает.

 

Прелесть юридических сериалов –  сцены в зале суда, когда порой мурашки бегут по коже. Насколько часто у вас появляются мурашки во время судебного процесса?

Случалось. Чаще всего, когда абсолютно очевидное белое называли чёрным и сильно на этом настаивали. Появляется желание чуть ли не вскочить и не сцепиться с ними. Но удаётся удержать себя в руках, понимая, что правда всё равно на моей стороне. Это очень важно – ощущать свою правоту. Поэтому не беру дела, где человек очевидно виновен. Я предпочитаю защищать невиновных.

 

Но ведь вы занимались не только правозащитой. Наверняка были дела, где вы понимали: человек виновен.

Тогда я как профессионал старался найти обстоятельства, которые позволяют ему избежать наиболее жестокого наказания. Защищать невиновного просто и приятно, защищать виновного – достаточно сложно, но этого требует профессиональный долг.

 

Вы говорили, что у некоторых адвокатов раз в 10-15 лет одно оправдание бывает, и это праздник. Какие праздники бывают у вас?

Абсолютно бесценно общение с родственниками, когда удается победить. Видеть слёзы радости на их глазах... Невозможно такие ощущения приобрести каким-то иным способом.

У меня в фейсбуке написано “друг крымскотатарского народа”.  Это я не просто так выдумал. У меня документ есть. В мой День рождения Нариман Джелял вручил мне грамоту, в которой торжественно объявлял, что я являюсь другом крымскотатарского народа.

А в Крыму есть места, которые запали вам в душу?

Парадокс. В Крыму я провёл уже более 3 лет, но по сути Крыма не видел. Маршрут: Симферополь – СИЗО – суд. Был ещё в Бахчисарае несколько раз. Но за всё это время я ни разу не был на море.

 

Прямо настоящий крымчанин.

Всё-таки я туда приезжаю не отдыхать. И было бы несправедливо, когда там страдают люди в тюрьмах, а я грею пузо где-то на пляже. Вот когда Крым освободим, тогда я с удовольствием съезжу туда на море.

Николай Полозов
Фото: Элиф Беяз

ЛЮБИМЫЙ ГОРОД

Киев. Я в Киеве до всех этих событий был один раз, в начале девяностых, и толком город не запомнил. С 2014 года я здесь уже был десятки раз, очень проникся и полюбил этот город. У него прекрасная атмосфера, здесь прекрасные люди. Если бы действительно встал вопрос, где жить, я выбрал бы Киев.

ПРЕДПОЧТЕНИЯ В КУХНЕ

В украинской – традиционные борщ, вареники. Я проникся и крымскотатарской кухней: янтыки, манты, чебуреки.

КОФЕ

В среднем выпиваю три чашки кофе за день. Люблю когда меня кто-то угощает вкусным кофе – сам варить не очень люблю. Конечно, когда в Крыму были судебные процессы, приходилось пить много кофе с целью допинга, потому что например, работа по делу Ахтема Чийгоза занимала 25 часов из 24-х в сутки.

На какие СМИ, которые пишут о Крыме, вы обращаете внимание?

Вообще в России не принято писать и говорить о Крыме. Существует такое общее место, что о Крыме или хорошо, или никак. Конечно, никто не пишет о репрессиях. Основная информация о Крыме идет со стороны украинских СМИ.

  

А нет ли в украинских СМИ обратной тенденции: что нельзя написать о чем-то хорошем, что происходит в Крыму?

Понимаете, в Крыму очень мало происходит хорошего.